На сайте круглосуточно и без выходных работает БИБЛИОТЕКА, где можно скачать интересные книги бесплатно, без SMS и регистрации. ЗАХОДИТЕ! И не забывайте нажимать на "соцкнопочки". Они справа!

Форма входа



ВОТ И ПРИШЕЛ Я...


3.

Вот и минула ночь. Настал новый день, а за ним побежали и другие. Фотеич был принят на работу пожарным сторожем, и платить ему стали семьдесят рублей в месяц. Что-то ещё там набегало по нарядам помимо оклада, да северные к тому же. Вот и выходило за сотню — чего ещё желать одинокому старику? 

Осенью перевели его в лесники — прибавилось сразу с надбавками больше чем полсотни. Деньги пошли на сберкнижку. За первое же лето Фотеич наготовил, напилил еловых корней да кедровых плах из валёжин. Начал зимой готовить лодки. Опять же каждая – сто рублей. Без дела не сидел. Только перед сном тихо, шепотком молился перед своими бронзовыми складешками. Рад Фотеич, что сберёг их. Как жить старику без веры? Вера-то ведь одна — живи по-божески, правильно, делай дело своё на Земле и всё будет тебе хорошо. Вот только поперезабыл все молитвы за грешную жизнь, только и остаётся, что беседы вести с Господом по вечерам. Как хочется, чтобы люди по правильному жили. Чудно народишко как-то живёт. Работают плохо, водку пьют. Вот Мирзоев, правда, не пьёт. А на работу пораньше и не дозовёшься. Взяли моду травы косить днём. Да кто ж так-то делает? Коси по времени, пораньше, чтоб днём-то её, траву-то ветерком под солнышком пообдуло. Грех-то какой! Коню на зиму всем кордоном, трое мужиков да двое баб с ребятёшками сена поставить не могут. Вон, говорят, в прошлом годе аж до сентября косили. Палки, а не сено метали. Все луга кустами позаростили. Теперь уж где-где и посреди сенокоса хлам весенний топорщится. Ну, нанесло корягу полой водой, убери её, когда вода спадёт. Нет же! Видят хлам с лодки, а лётают по реке — мотор лень выключить, да ветки с покоса убрать. Неуж трудно?

Вот так и жил Фотеич на шижимском кордоне тихо и спокойно. За днём неделя, за неделей месяц. Время бежит, как Печора под обрывом. То переливается неторопко по камушкам, словно млеет и забывает, что надо всё-таки течь. То летит ярым весноводьем, выворачивая лесины, слизывая куски берега. Быстро ли, медленно летит время, а нельзя его остановить. Но на таёжном кордоне оно будто остановилось. Во всяком случае, для Фотеевича. День сменяется ночью, а после ночи словно наступает вчерашний день. Утром на столе, хоть и свежая, но та же, что и вчера, картошка; Полина орёт во дворе на коров: «Куды прёшь! Расподдать тебе под хвост!»; Енурьевич так же волочёт из лодки и развешивает мокрые сетёнки на жерди и всё той же тонкой черёмуховой палочкой с развилкой на конце выстукивает из них речной мусор. И тот же туман закроет Высокую Парму за рекой, и невидимые прозвенят над головой крохалиные тугие крылья. 

Всё вокруг жило, двигалось, плодилось и умирало, а Фотеич жил в своём, только в своём собственном времени. И мысли о смерти, о неизбежности конца перестали его посещать. Вроде бы и забыл, зачем сюда пришёл. А пришёл ведь, чтобы умереть на родной стороне, лечь в родную землю рядом с матерью. Неважно, что заровнялась и потерялась могила её, главное — лечь в землю неподалёку. Но ушли эти мысли, словно и не появлялись никогда. Живи в труде – и забудешь о смерти.

Первую зиму Никита Фотеевич зимовал в Шижиме, но уже весной, по первой воде, перебрался в родную Шайтановку. Обживался основательно. Посадил огород, обиходил маленький старый дом, брошенный за ненадобностью, завёл щеночка. Казённого коня взял к себе в сарай, холил его, словно своего собственного. Жизнь текла хоть и среди людей, но всё же одиноко. На кордоне в соседях — только холостяк Мирзоев. Не удалось ему склонить весёлую Таиску остаться жить на глухом кордоне. 

Главная работа Фотеича — держать связь с кордонами. Дело немудрёное — жми на кнопку да говори. В тайгу на лесные работы его не брали. Считали, что стар. Так и сидел он, словно привязанный к рации. С кордона никуда не выезжал. Ладил лодки. За год сделал целых три. Сам директор сказал, что ты, мол, старик, для заповедника просто находка — свой мастер по лодкам объявился. Теперь с транспортом легче станет, а то научным работникам да лесникам не на чем стало ездить. Делай, Фотеич, делай. Деньги в заповеднике есть. 

Вот так и текла жизнь, которая для каждого вечной никогда не бывает.


4.

В марте собрали лесников со всех кордонов на семинар в контору заповедника. Но Фотеич не полетел на вертолёте, остался на кордоне… 

…Боль охватила поясницу, когда он нагнулся к проруби. Рука разжалась, и ведро, звякнув дужкой по заледенелому краю, исчезло подо льдом. Фотеич упёрся локтями в колени и замер, словно увидел что-то необыкновенное там, куда кануло ведро. Рукавичка сползла с дрожащих пальцев и упала на бугристую воду. Нехорошая муть застлала глаза. Сквозь неё Фотеич видел, как набухает рукавичка водой и темнеет её узор. Жалко рукавичку. Тянет её под лёд… Рукавички подарила ему летом Мартемьяновна.

Когда Фотеич попросился сюда, в Шайтановку, с шижимского кордона, Мартемьяновна говорила, чтобы он взял её с собой. Ты, мол, один — бобыль бобылём, да и я такая же. Вместе вон уже за полтора века будет. Дожили бы своё рядом, не мешали бы друг другу. Там, глядишь, на конце-то, закрыла бы я тебе глаза. Набожная старушка, хорошая. Да уж больно слабая. 

Боль не отпускала… Фотеич попытался разогнуться, перехватился озябшей правой рукой за колено. Потом  левой. Помог спине руками, еле-еле выпрямился. Муть перед глазами висела снежной пеленой. 

Тихо было в это время у речки Шайтановки. Только вода побулькивала подо льдом, катилась под снегами к Печоре.

Вон она, Печора, совсем недалеко. Заснеженный ивняк на том берегу да чёрная вязь черёмух. Поднимись на кордон от речки — вся Печора на виду. 

Снегири молча копошатся на черёмухах. Слышно только, когда перепархивают, словно лошадь фыркнет. Слышно ещё, как шуршит, сыплет снег, будто кто-то там сверху сеет его сквозь частое сито. 

Фотеич осторожно, с носка на пятку, с пятки на носок, повернулся лицом к кордону. Надо идти в избушку. До неё далеко. Правда, это сейчас ему далеко, когда спину не разогнуть, а всего-то шагов двести, не больше. Трудно, да надо идти.

Не такое пересиливал Фотеич на своем веку. Неужто не вытерпеть? И чтобы легче было, стал говорить сам с собой, со снежной тропкой, со снегирями на черёмухах. «Ишь, разболелась спинишша. Да не первый, не первый раз. Печку с утра топил, так отогрею. Не впервой. А тяжко-то, Господи, тяжко-то как! Вон снегурки мне вослед смотрят. Гуркают, качаются на веточках. Баньку бы пройти, а там полегоньку, полегоньку и на берег к избёнке выберусь. Вот вроде и отпустило малость. Полeгшело. Вот и хорошо, вот и ладно-то как стало. До дому теперь споро пошагаю».

Забираясь на горку, на берег, Фотеич согнулся и, видно, потому стало ему немного легче. Сразу завеселел, побыстрее ноги запереставлял. И словно бы светлеет вокруг, будто кто кисею с глаз сдёрнул. 

Серебряную дробь по хрустальным стаканчикам рассыпали свиристели, расселись на листвяжке у самой избушки. «Эва! Херувимчики встречают меня! Голосочки ангельские!» — думает старик, а про боль в пояснице и думать совсем не хочется. 

Кое-как переступил через порог, добрался до припечка, сел и прижался, как был одетый, к тёплым кирпичам. Понемногу отпустило.

Перебрался к столу, достал форменную тетрадочку дневника, стал писать, а рука не движется, карандаш с линеечек сползает, строка потихоньку вниз заворачивает. Видится Фотеичу, что кривая эта строчка — не строчка будто, а жизнь его катится стремительно вниз. 

Пишет Фотеич о том, что с утра ясно, а к середине дня заморочало и идёт снег, и что очень болит поясница, что коня он попоил сегодня у проруби, а загнать не успел, что очень болит поясница, очень она болит…

Сильней и сильней боль. И болит у Фотеича не спина, не поясница уже, а где-то внутри, словно там нарос чирей и давит оттуда на спину, не даёт повернуться и вздохнуть до конца.

И вот, пожалуй, впервые, он пожалел, что остался один на кордоне, что сосед Мирзоев улетел на вертолёте со всеми лесниками на совещание.Ну, да не впервой одному-то горевать! Теперь связи бы дождаться. Обсказал бы всё Полине, а та по большой рации известила бы контору. Может, помогли бы чем-нибудь? 

Серый ящик с толстой телефонной трубкой — рация. Стоит в углу на лавке. Ходики постукивают на стене. До связи ещё два часа. За окном день повернул к вечеру, засинел снег. В избе из углов поползла темнота. 

Снова будто широким ремнём стянуло вздувшуюся поясницу, и Фотеич никак не может набрать воздуха в грудь. А боль перешла уже под самое сердце.

Что-то заставило его встать — встать, чтобы глотнуть воздуха чуть побольше. Он снова, как у проруби, упёрся одной рукой в колено, а другой уцепился за край стола. Стол пополз на него, когда он совсем уж было поднялся с лавки. Фотеич напрягся, но удержался и, согнувшись, поковылял к двери. Когда он толкнул её, боль рванулась снова вверх, к сердцу, сдавила горло и чёрной пеленой закрыла глаза. Не разгибаясь, ничего не видя перед собой, он повалился головой к кровати, ударился, но боли от удара не почувствовал. Какая это боль против внутренней?.. 

Но он ещё думал, старался думать, когда чёрная волна боли уже заливала мозг и удушьем стягивала горло и грудь, хоть через порог переливался свежий воздух с клубами холодного пара.

И вдруг стало легко. Ничего не было, кроме чего-то такого, чего он не видел никогда. Оно словно звало старика вперёд. Освобождаясь от прежней своей жизни, Фотеич понял, что это конец — вот он, рядом. Мысли стали ясные — ни о чем прошлом он не думал. Вера в будущее спасала его от того, уже совсем не страшного для него, что ползло по телу, обнимало, обволакивало. Он наивно и убеждённо верил, что жил теперь честно, хорошо, и простится ему, что умирает он вот так, без людей. 

«Вот и конец. Господи, прими душу мою. На родной земле умираю. Здесь и похоронят, где родился, где и матушка моя лежит. Господи, прости меня!»

Его нашли через неделю. Сутки ждали, что выйдет на связь. Думали, что снегопад мешает своими разрядами. Забеспокоилась Полина в Шижиме, кричала в рацию о несчастье, словно чувствовала, что случилось что-то со стариком. Потом пошла метель и нельзя было вылететь к кордону.

Первым же ясным морозным днём на Шайтановке сел вертолёт с начальством и лесниками. Уже все были уверены: что-то произошло. Знали, что он прибаливает, и всякое можно ожидать. Такой уж возраст.

Старик лежал в давно выстывшей и промороженной избушке совсем твёрдый. Не стали ничего трогать до следователя, а вызвали его из района. Погоревали, составили на всякий случай акт, откупорили привезённую совсем не для этого случая водку, выпили в доме Мирзоева и улетели.

Через день снова прилетел вертолёт. Уже со следователем и врачом, который вскрыл промёрзшее тело и установил, что Седянин Никита Фотеевич умер ориентировочно семь дней назад во время приступа почечнокаменной болезни. О чём и было составлено медицинское заключение и выписано свидетельство о смерти. 

 Ещё через два дня на вертолёте прилетела вызванная из Тюмени дочь Фотеича, отплакавшаяся и деловитая. На этом же МИ-4, который вёл пилот Юрий Карпович Седянин, привезли наспех сколоченный из мёрзлых досок гроб, обитый красной материей. Купили её на месткомовские деньги. Тело Фотеича, замёрзшее, негнущееся и потому неожиданно лёгкое, положили в гроб среди сделанных по-быстрому пихтовых коротеньких гирлянд и бумажных цветов. Собирались рыть могилку сначала в Шайтановке, но дочь Фотеича ещё в конторе заповедника сказала, что нечего старика хоронить вдали от людей. Кто здесь будет ходить за могилкой? Лучше уж отвезти в Курью на настоящее кладбище, поближе к аэродрому. Там всё-таки хоть иногда можно будет к нему приехать, цветы положить. 

Фотеич думал о близкой смерти. Он знал, что всё так и будет. Одного только не знал. Не знал и не ведал, что похоронят его не здесь, не рядом с матерью, а в другом посёлке. Так захотела дочь, а воля родственников сильнее, чем воля его самого. Тем более что о своем желании Фотеич никому и не говорил…

Гроб затолкали в вертолёт. Все погрузились и сели вдоль стенок. Гроб стоял в ногах, открытый, пахнущий свежими досками и пихтой. Прямо у вертолёта наскоро хватанули за упокой. Кто улетал — понемногу, кто оставался на кордоне — побольше.

Вертолёт рыкнул мотором, из него, как пар из ноздрей, вылетели два облачка синего выхлопа. Сначала медленно, будто воздух загустел от мороза, повернулись лопасти. Потом быстрее, разогреваясь. Слились в свистящий круг. Взметнулась метель. Вертолёт с натугой оторвал колёса от земли, словно внутри у него была непомерная тяжесть. Повис в беснующемся белом месиве, закрывшем ему путь из Шайтановки, немного повернулся, точно живое существо, которому снег залепил глаза, нащупал вслепую направление, наклонился, боднул метель стеклянным лбом и пошёл, набирая высоту, вниз по Печоре на Курью. 

Могила на кладбище в Курье была уже готова. На санях от аэродрома подвезли гроб к рыжей яме с двумя кучами песка по краям. Четыре мужика опустили гроб на длинных полотенцах, которые по обычаю забрали себе. Зашептали, крестясь, курьинские старушки… Дочь Фотеича бросила на крышку гроба горсть песка первой, всхлипнула и совсем по-деревенски заголосила вдруг, упав на уже подмёрзшую землю.

Сюда она потом ни разу не приехала.

А на Шайтановке в это время сиял снег, сияло небо. По ивнякам перелетали, погуркивая, снегири. Ударил по их стайке невесть откуда вывернувшийся ястреб-перепелятник, промазал и исчез в ближнем ельнике на склоне горы Чалма. Лаяла и подвывала собака Фотеича, колол дрова Мирзоев…

Булькала подо льдом Шайтановка и где-то медленно переваливала по камушкам и дресве никому не видимую рукавичку старика Фотеича.

вернуться в начало



главная     содержание     наверх    дальше


Поиск

Статистика