На сайте круглосуточно и без выходных работает БИБЛИОТЕКА, где можно скачать интересные книги бесплатно, без SMS и регистрации. ЗАХОДИТЕ! И не забывайте нажимать на "соцкнопочки". Они справа!

Форма входа



ЗАПИСКИ БЫВШЕГО МЕСТНОГО ЖИТЕЛЯ

 

 

ПРОЛОВКА

 

Когда организовали в заповеднике охранную зону, то на входных местах, на Илыче и Печоре, поставили избушки. Вроде кордонов. Там летом жили лесники. Контролировали въезд.

Так вот. В избушке на Илыче жил помощник лесничего Леша Жаткин. В местечке Исперед.

Однажды на берегу он нашёл невод. Неводом ловить рыбу запрещено, конечно, А он нашёл — видно, кто-то ловил и спрятал его в кустах. Ну, Лёша стал спрашивать коми-рыбаков еремеевских, кто ловил? Это посёлок на Илыче так называется Еремеево или просто, Еремей.

Еремеевские отвечают — лежит невод и лежит. Какое твоё дело? Мы же не в заповеднике ловим. А он говорит: «А вдруг вы полезете в заповедник? С этим неводом, а я просмотрю?» «Ну, на то ты и сидишь тут, — говорят, — чтобы нас ловить, а мы будем пробиваться к вам, туда в заповедник. Поймаешь — поймаешь, не поймаешь — не поймаешь, а невод не трогай». Ну, одним словом стали они его отговаривать, чтобы он невод-то не трогал — лежит себе и лежит. А Леша раззадорился. «Сейчас, — говорит, — я ваш невод порублю, сожгу, и никому он не достанется. Или сдам его в рыбинспекцию». «Не руби, — говорят ему, — невод. Хуже тебе будет». Ему ещё тогда рыбаки еремеевские сказали: «У тебя руки-то ещё отсохнут за то, что ты порубил весь невод. Вот увидишь».

Но, тем не менее, Лёша невод порубил, пораскидал его и даже пожёг частично на костре.

А потом с ним приключилась вот какая история.

Кончилось лето, наступила осень, Лёшку перевели в заповедник снова жить. Работал он в лесном отделе. Парень он был одинокий, замкнутый такой, жил в угловой малюсенькой комнатке большого дома. Там он сделал себе для спанья, что-то вроде полатей, чтобы дров меньше тратить. Наверху-то теплее. А чтобы мягче вроде было спать, по углам полатей приделал такие пружинки. Они поддаются под ним, а ему кажется, что мягко.

Ну, ладно. Тут как-то зимой приехали в заповедник ребята из Москвы, туристы. Ружьё с собой привезли. Браунинг, полуавтомат. А когда уезжали обратно, решили его продать. Видно, денег на дорогу не хватало. Лёша стал это ружьё торговать. Ещё ко мне прибегал, советовался — хорошее ружьё или нет. А ружьё-то вообще-то старенькое было, потрёпанное. Но очень уж он загорелся его купить. Ну и купил. За восемьдесят рублей.

Новое ружьё — новая игрушка у мужика.

Сижу как-то у окна в конторе — вижу, мчится Лёша, аж пыль снежная завивается за ним. Лицо белое и рука окровавленная. Её он другой рукой зажал. Промчался за реку. Что такое? Я решил, что он поранил руку, топором порубил и мчится в больницу. А выяснилось, что было всё по-другому.

Возился Лёша со своим новокупленным браунингом. Застрял у него патрон в патроннике. Не выскакивал никак. Он решил его... стволом. Ствол подвигать, чтобы патрон выскочил. Взялся левой рукой за конец ствола и закрыл само дуло пальцем. Ну, и выстрел, конечно, произошёл. Палец — в потолок, брызги по всей комнате. А Леша понёсся к врачам. Ну, там ему наложили швы, отправили в районную больницу. Проболел он там какое-то время, зажило у него всё. Однако — пальца нет.

Проходит какое-то время. Дело уже к весне, где-то в марте. Лёша занозил руку проволочкой от троса грязного, как он потом говорил — «проловкой». Руку у него разнесло. Правую руку, со всеми пальцами целыми. Опять он попал в больницу. Чуть руку не отняли, потому что заражение пошло аж уже до плеча. Вот такая история с ним приключилась.

А узнал я обо всём, об этом, потому что главный лесничий мне эту историю рассказал. Прибежал тогда с выпученными глазами, говорит: «Во-о! Поплатился Лёшка за невод-то! Это ему коми ведь наобещали, что рук лишится». Вот оно так почти и получилось, вот какие, они бывают, местные жители.

 

 

К ПЕРВОМУ СЕНТЯБРЯ

 

Мужик с верховьев привёз на лодке детей в интернат нашего посёлка к первому сентября. Сына семиклассника и дочь — в десятый. В верховских посёлках нет средней школы.

Отвёл он их в интернат, а сам набрал водки в магазине, бутылки три. Одну выдул прямо на берегу почти целиком, захмелел и решил отчаливать, на ночь глядя. Его пытались отговорить, но — куда там! Только и сказал, что сам, мол, знаю, когда ехать, не впервой. Дёрнул он шнур своей «Москвы» и укатил, а в деревню, домой, так и не приехал.

На следующий день стали искать. Увидели на Бахаревом плёсе только лодку с   пустым бачком, уткнувшуюся в левый берег.  Его же самого так и не нашли.

Он нашёлся, когда лучили рыбу, месяца через полтора, перед самым ледоставом там же, на Бахаревом, только у правого берега, под самыми кустами. Штаны почему-то были спущены, а бёдра все до костей объели налимы, вандыши-гольяны  да всякие рачки. Только в сапогах оставалось мясо.

 

 

ВО ВРЕМЯ СПЛАВА

 

Белые ночи уже наступили, вода пошла на убыль, и сплавщики торопились. Надо было поскорее скатать лес в реку, пока вода не слишком упала. Работали не просто круглые сутки, но даже и в выходные. Торопиться-то торопились, но катали порой так, что получался залóм — груда брёвен под катищем. Тогда надо было его разбирать, раздёргивать. Чокеровали к нужному бревну в заломе трос, закреплённый другим концом на корме мощного сплавного катера. Тот разгонялся и выдёргивал бревно из залома. Трос стремительно вылетал из воды и ухал в воду в туче брызг. Потом всё повторялось снова и снова, пока залом не трогался с места вниз по реке.

Вот всё и случилось именно в воскресенье…

Катер дал полный ход и пошёл поперёк реки. Трос сначала лежал на дне, а потом начал подниматься, и с него дождём побежали капли воды.

А в это время вверх по реке шла длинная печорская лодка под «Ветерком-12». В ней четверо совершенно пьяных леспромхозовских мужиков. Один рвал гармошку на части, другие двое ревели песню, какую — не разобрать. Который сидел за мотором и правил лодкой, не ревел. Он, видно, просто заснул, потому что склонился и головой чуть не доставал до бензинового бачка, а вперёд, естественно, не смотрел и разгоняющегося катера не видел.

Оба берега закричали на разные голоса, но мужики, конечно, ничегошеньки не слышали. Капитан катера спохватился в самый последний момент, врубил сирену, дал полный назад, но поздно — трос вышел из воды, а лодка наехала на него самой своей серединой. Они плавно соприкоснулись в момент его выхода из воды. Лодка взлетела, словно щепка или кусок коры, а мужики посыпались из неё, как горошины из стручка. Лодка вошла вертикально в воду и тут же затонула. На поверхности остались только три головы и гармошка со сверкающими, словно зубы оскалившегося человека, кнопками. Мужики то исчезали под водой, то выныривали, шлёпая руками по воде, что-то кричали. Четвёртого не было видно — он сразу ушёл под воду.

Несколько моторок рванули помогать бедолагам. Вытянули всех троих быстро, даже не чихнули мужики, а гармошка постепенно утонула. Она долго плыла, то погружаясь, то показываясь на поверхности.

Четвёртого, который сидел за мотором — он оказался хозяином лодки — поймали много ниже по течению. Моторки бороздили реку, но он никак не появлялся. Потом неожиданно всплыл. Видно, водоворотом его крутануло и вытащило на поверхность. Тут его и зацепили длинным сплавным багром и вытащили на левый, леспромхозовский берег. Оказалось, что он погиб сразу же, когда трос швырнул лодку. Ему проломило висок ударом бензинового бачка.

Прибежала жена, уже вдова, и сидела, скорчившись и закрыв лицо. Она даже не глядела на мёртвого супруга, своего третьего мужа. От первых двух, которые тоже трагически погибли, у неё было трое ребятишек мал мала меньше.

Через два месяца после похорон она снова вышла замуж.

 

 

ПОД ОБРЫВОМ

 

Укатился ночью пьяный около электростанции под обрыв, в кусты, под берег Печоры. Был сильный снегопад и метель. Вышел в бурлящую снеговую темень отлить и больше не вернулся. Уже в конце мая, когда ещё не сошёл на обрыве снег, его обнаружили по снующим туда-сюда бездомным собакам. Они его там грызли потихоньку. Зимой толком и не искали. Был он вроде бомжа, расконвоированный. Бомж он и есть бомж — что его искать. Может, в тайгу пьяный ушёл, а метель следы замела.  Такое бывало. Участковый порасспрашивал местных жителей и тех, кто был на электростанции в то время, и только. Списали, а когда нашли, закопали на поселковом кладбище…

 

 

МАРФА

 

Жила у нас в посёлке одна женщина. Звали её Марфа. Хорошее такое имя, русское. Всё, как говорится, путём — семья, муж, дети, хозяйство, но все считали её колдовкой. Говорили, что порчу наводила, и даже советовали, как от неё уберечься.

Пришла как-то в контору девушка-лаборантка с лосефермы и стала жаловаться, что Марфа ей покоя не даёт — всё ходит к ней домой, какие-то разговоры ненужные, говорит-говорит, надоело, мочи нет никакой. Ну, ей и посоветовали — как увидишь, говорят, что она к твоему дому подходит, воткни ножик в притолоку у двери. Ни за что не войдёт! Почувствует ножик и не войдёт! Потому что колдовка!

Та так и сделала. Увидела в окно, что Марфа подходит к дому по тропке, взяла и воткнула кухонный ножик в притолоку. Смотрит в окошко, что будет. Подошла  Марфа к крылечку, потопталась немного и повернула обратно. После она к этой лаборантке в дом не заходила.

Наш завхоз, местный мужик, считался хорошим работником, но был подвержен известному русскому недугу — мог запить, иногда на неделю и даже дольше. Ему дали такой совет, чтобы избавиться от этого недуга. Во время запоя, когда находишься в своём доме, а кто-нибудь к тебе придёт, надо встретить его на крыльце и с крыльца хорошенько обругать-обматерить. Тогда, мол, и от запоя избавишься. Наш завхоз так и сделал. Только пришла к нему зачем-то Марфа, а он её очень не любил. Ну, он и отвёл душу! Откатал эту Марфу по всей программе! Помогло, но только на полгода всего.

У меня с Марфой были хорошие отношения. Даже мне она однажды помогла.

А было так. Мне надо было ехать в командировку. Причём маршрут довольно сложный —Москва,  Питер (тогда ещё Ленинград), Курск. И везде — самолёты. Из нашего посёлка Якши до Ухты полтора часа на АН-2, а оттуда уж до Москвы и дальше, на реактивных.   

Дело было зимой. Позвонили с нашего аэропорта, что вылетел рейс из Ухты. Значит, надо ехать. Шофёр Володя подогнал уазик к крыльцу конторы, я залез в него, и мы поехали. Проезжать надо было мимо музея, где Марфа подметала веником крыльцо. Она увидела, что мы отъехали от конторы, вышла на дорогу перед нами и — раз-раз, туда-сюда — быстренько размела дорогу перед нами. Володя мой даже взвыл от досады и руками по баранке ударил!

И что вы думаете?! Размела она мне дорогу, путь! Никакой канители с транспортом у меня в той поездке не было. Всё шло, как по маслу. Задержки в пути, сложности с билетами, с погодой — тогда это было обычное дело, но мне в тот раз необыкновенно везло!

У Марфы была младшая дочь, последыш, звали её, помнится, Наташа. Когда мы уезжали с северов совсем, ей сравнялось, наверное, лет пятнадцать-шестнадцать. Медноволосая, зеленоглазая! На губах — чуть заметная то ли полуулыбка, то ли полуусмешка, а взгляд — пронизывающий! Такой,  словно она знает о тебе то, что ты сам о себе не знаешь. Страшновато…

 

 

СЕАНС ГИПНОЗА

 

Лодки на Печоре устроены оригинально. На печорской лодке уключин для того, чтобы вставить вёсла, нет, а управляются с ней только одним веслом или шестом с кормы. В связи с этим мне вспомнился забавный случай, который произошёл в посёлке Якша (центр Печоро-Илычского заповедника), когда я там работал. Как-то летом 1976 года приехал в наш посёлочек гастролирующий гипнотизёр. Это был настоящий гипнотизёр, снабжённый всеми необходимыми документами. Можете себе представить, что значило это событие для жителей далёкого, заброшенного посреди северной тайги посёлка, где кино-то показывали раза два-три в неделю, а телевизора так вообще ещё не было и в помине? Маленький клуб наш был забит до отказа. Ребятишки сидели даже на полу. Вызванных на сцену добровольцев гипнотизёр заставлял делать просто чудеса, они исполняли всё, что он прикажет, но мне запомнилось вот что.

Дело в том, что на сцене, будто нарочно, оказались три совершенно разных человека. Один — приезжий строитель, проживший на севере не более месяца и никогда дотоле там не бывавший. Другой — тоже некоренной житель, но живший там уже довольно длительное время. Третий — местный парнишка, родившийся и выросший на Печоре, настоящий абориген.

Сначала гипнотизёр крикнул погруженным в транс «подопытным кроликам»: «Комары! Комары на вас налетели! Ой, как кусают!». Двое стали тут же отмахиваться от этих несуществующих насекомых, а Васька, местный парнишка, стал аккуратно «намазывать» себя антикомариновой мазью, ведь это он делал сызмальства.

Но ещё больше меня поразило другое, когда гипнотизёр сказал им, что надо переплыть через реку на лодке (все трое испытуемых сидели в это время на стульях). «Вот вам вёсла! Плывите!» — приказал он. Двое послушно «уселись» в лодки, «вставили вёсла» в уключины и стали «грести». Однако Васька дёрнулся раз, другой, потом что-то у него внутри пересилило, и он, хотя и «получил» в руки два весла, «схватил» одно, вскочил со стула и стал «грести» одним с кормы, как и надо было сделать коренному печорскому жителю, который с детства привык управляться на лодке одним веслом и никогда в жизни не видел, как гребут парой вёсел, вставленных в уключины.

Все навыки общения с природой прививаются с детства. Это как учить водить автомобиль или стрелять. Быстрее и легче этому научиться, начав с самого раннего детства.

 

 

КАК ВЫГНАТЬ СМОЛУ

 

Деревянные лодки раньше почти повсеместно было принято смолить. Но не той смолой-живицей, которую собирают вздымщики в леспромхозах, и не той, которую можно наковырять в трещинах коры елей и сосен (тоже ведь живица). Смолят лодки смолой, которая получается в результате сухой перегонки смолистых кусков сосновых пней.

Нынче просмолка лодок не в моде. Чтоб „красивше” было, красят масляной краской, словно она может защитить дерево от намокания. Мало того, что обшивка лодки все равно намокнет, под слоем краски она сохнуть не будет, а потому быстрее загниёт и выйдет из строя,

Не то просмолённая насухую и проконопаченная смоляной конопаткой! Такая лодка служит долго, особенно если её после ледостава вытащить под навес, а весной, перед спуском на воду, снова тщательно просмолить. На Печоре, где я прожил долго, летом без лодки никуда. От ледохода до ледостава она „не вылезает” из воды.

В годы, когда я там жил, работая в Печоро-Илычском заповеднике, смолу гнали лесники в соседней (50 км вверх по Печоре) деревне Волоснице и привозили в наш посёлок Якшу. Однажды к сроку привезти не успели, потому что рано растеплело, санная дорога рухнула, и мы остались без смолы. Но лодки-то готовить надо. Ледоход на носу, а с ним и открытие весенней охоты. Остаться без транспорта в такую пору, смерти, как говорится, подобно.

— Ничего, — оказал мне мой сосед Юрий Иванович Лызлов, главный механик заповедника, — что-нибудь придумаем. Не боги горшки обжигают. Сами смолы нагоним.

Сказано — сделано. Сперва мы пошли за посёлок и на окраине бывшего аэродрома накорчевали старых сосновых пней, нарубили, накололи их на поленья помельче и свалили в рыхлую кучу, чтобы смольё солнышком подсушило да весенним ветерком пообдуло. Затем в днище старой двухсотлитровой бочки из-под бензина Юра вырезал электросваркой отверстие примерно в половину дна. Это для того, чтобы в бочку можно было загружать смольё. После этого в заливочное отверстие, куда пробка ввинчивается, была вварена двухдюймовая труба длиной метра два-два с половиной.

— Хорошо бы подлиннее метра на полтора, — сказал Юра. Однако такой мы не нашли. Тот конец, который мы приварили к бочке, был изогнут.

— Ну вот, — довольно улыбнулся Юра, — теперь не сомневайся, смолы нагоним, сколь хошь.

А я и не сомневался, поскольку знал, что если Юрий Иванович за что-нибудь взялся, дело это он обязательно доведёт до конца. Мы запрягли коня в сани и отвезли бочку с трубой за посёлок к заготовленному смолью. На следующий день заработала наша смолокурка.

Первым делом мы нагребли из песка и земли возвышение, холмик, и на него водрузили бочку кверху отверстием для загрузки смолья. Труба, что отходила снизу от бочки, была поставлена горизонтально, но с небольшим уклоном, чтобы смола могла стекать наружу. Под трубу мы нагребли насыпь так, что она проходила словно в корыте, а под её отверстие поставили казан, чугунный котёл.

— Ну, загружаем смольё, — скомандовал Юра, и мы стали запихивать в бочку поколотые на полешки смолёвые пеньки. Набили ими бочку, как говорится, под завязку. Отверстие сверху закрыли приготовленным металлическим листом, завалили мокрой глиной и замазали все щели.

— Теперь хороший костёр нужен, — распорядился Юра.

Мы натаскали сушняка, остатки смолья также уложили вокруг бочки. Особенно старались наши сыновья-третьеклассники — Юрин Игорь и мой Артём. И вот к их радости костёр запылал. До чего же мальчишки любят костры! Да и мы, взрослые, впрочем, любим живой огонь не меньше их.

— А ну-ка, парни, скорее поверх трубы снег укладывайте! — крикнул Юра, и мальчишки притащили в ведре мокрого снега и завалили им трубу от бочки до самого конца.

Вот и получился у нас аппарат для сухой перегонки древесины. Не прошло и четверти часа, как бочка накалилась, из трубы закурился легкий ароматный дымок, закапала и потекла тонкой струйкой смоляная вода-конденсат, а за ней и настоящая смола. Теперь оставалось только подкладывать в костёр дрова, добавлять снег вместо растаявшего да замазывать трещины в подсыхающей глине.

Через некоторое время подул ветерок и костёр загудел. Процесс пошёл настолько активно, что из трубы валил смоляной дым, не успевая конденсироваться. Пришлось немного раскидать костёр, потому что продукт буквально вылетал на ветер.

Не помню, сколько ушло у нас времени, чтобы перегнать одну закладку смолья. Кажется, около двух часов. Выгнали мы тогда смолы два казана, чего нам обоим хватило с лихвой, да ещё и осталось. Лодки мы высмолили на славу, и до начала ледохода они успели просохнуть.

Да, кстати! Уголь, остающийся после перегонки, твёрд и звонок. Для приготовления шашлыков лучше не придумаешь.

 

 

СПАСЕНИЕ

 

Лёд на Печоре около нашего посёлка Якши стоит полгода. Ледостав — в начале ноября, ледоход — в первых числах мая, а то и позже. Конечно, за это время народ соскучится по чистой воде, по лодкам да моторам. Некоторые загодя готовят своих речных «коней». Около крыльца в бочку с водой мотор опустят и заводят, регулируют, наслаждаются. Как только весенний ледоход пройдёт, сразу заревут моторы, помчатся «казанки», уворачиваясь от льдин да весеннего хлама, что несёт река.

Вот и в этот раз всё произошло в выходной день, в субботу. Володя, тракторист из леспромхоза, решил опробовать свой новокупленный «Вихрь-30». Лёд ещё шёл по реке, но его это не остановило. Предварительно, конечно, прилично принял на грудь – выходной же! Потом спихнул «казанку» на воду, навесил мотор, дёрнул заводной шнур, уселся и помчался!

У печорских мотористов есть одна вредная привычка. В лодке «казанке» садятся они вплотную к мотору, прижавшись к нему, а это очень опасно. Вот это Володю и подвело. Он сидел точно так же, но то ли задремал, то ли смотрел не туда, куда надо, только лодка на всей скорости налетела на льдину! Мотор тут же откинуло, он долбанул Володю в спину и выкинул его в реку. Лодка, пустая, перемахнула через льдину, пересекла реку и выскочила на берег.

Володя стал тонуть!

Всё это происходило в черте посёлка. На правом берегу против того места, где начал тонуть Володя, как раз смолил свою деревянную лодку радист нашего заповедника, Василий Семёнович Лызлов со своим двенадцатилетним сыном Семёном. Хорошо, что рядом стояла ещё одна лодка, с мотором «Ветерок-8». Василий Семёнович с Сёмкой моментально запрыгнули в эту лодку и подкатили к тому месту, где тонул Володя. Тот уже начал скрываться под водой, но иногда выныривал — телогреечка ещё не намокла окончательно и держала, как спасательный жилет. Только Василий Семёнович подкатил к нему, как он скрылся под водой, но тут же вынырнул у самой лодки и вцепился в её борт.

— Хватай его за ворот, Сёмка! — крикнул Семёнович сыну. Тот схватил Володю за воротник телогрейки и прижал к борту, а Володя сам старался забраться в лодку и чуть её не опрокинул.

— Да он щас нас утопит! — заорал Семёнович и трахнул  Володю веслом по голове, чтобы тот поутихомирился. Спасённый Володя всё равно упрямо лез в лодку Василия Семёновича, хотя уже лодка носом вылезла на песок, а сам он стоял на коленях в воде по пояс.

Слава Богу, всё кончилось благополучно. Прибежала Мила, жена Семёновича и сестра Володи, притащила сухую одежду. Его самого затолкали в баню, на полок в парную, исхлестали вениками берёзовыми. Благо суббота была, и мужики парились. Так отхлестали, что он даже не чихнул.

К сожалению, с Василием Семёновичем получилось не всё благополучно. Он утонул летом, купаясь в реке Печоре, на том же самом месте, где спасал Володю. Семёнычу было тогда около 80 лет. А проработал он  в заповеднике всю свою жизнь, радистом.  Никогда не болел. Когда он паял радиосхемы в своей радиобудке, то перекусывал проволочку не кусачками, а зубами. Просто зубами! Зубы у него были всегда целыми до самой смерти. Никогда не болел он зубами.

 

Вообще с Василием Семёновичем у меня были очень хорошие отношения. У нас с ним даже было одно замечательное совпадение, просто  удивительное. Родились мы с ним в один год, в один месяц и с разницей в один день. Наши первые сыновья также родились в один год, в одном месяце и названы были одинаково. А сыновья-то родились за двенадцать лет до нашего знакомства. Вот такое удивительное совпадение!

 

главная  содержание  наверх  дальше


Поиск

Статистика