Чучела гусей и уток для охоты




На сайте круглосуточно и без выходных работает БИБЛИОТЕКА, где можно скачать интересные книги бесплатно, без SMS и регистрации. ЗАХОДИТЕ! И не забывайте нажимать на "соцкнопочки". Они справа!

Форма входа



ЗИМНИЕ ЗАРИСОВКИ


НОЧНОЙ ПЕРЕХОД

Ночь. Морозная северная ночь. Небо усыпано мириадами ярких неподвижных звёзд. Таких звёзд в городах мы никогда не видим. Здесь, в таёжной глуши, вдали от городского смога и уличных фонарей они являются нам во всей своей неисчислимости. Кажется, что местами и промежутков-то между ними нет. Млечный Путь перекинулся через всё небо гигантской аркой и светит на тайгу, заваленную снегом. Его призрачное сияние отражает снежная пелена. Этого света достаточно, чтобы привыкшие к ночи глаза различали и детали леса, и вершины деревьев на фоне неба, и лыжню, которая ведёт меня к недалёкой уже избушке. 

Мерно шуршат лыжи, чуть слышно позвякивает что-то в рюкзаке. На бороде, усах и шапке-ушанке намёрз иней. Мороз — под тридцать, воздух будто загустел, а лыжи почти не катятся. Снег на лыжне, словно песок, и сильно не разбежишься — нéкать. Однако я знаю, что впереди меня ждёт моя охотничья избушка-зимовейка — четыре бревенчатых стены, крыша да небольшая жестяная печка. Я знаю, что там есть дрова, что скоро в ней запылает огонь, а в избушке через четверть часа будет жарища. Только из тёмных углов, от низкой двери и крохотного, в морозных узорах, оконца будет потягивать холодом. И в стынущей ночной тайге, где светятся под звёздным небом снеговые поляны и щёлкают, лопаясь от мороза, деревья, мой временный дом, моя избушка будет маленьким островком жизни и тепла…


АЙКИНЫ ДРАЗНИЛКИ

Прибавился день, и зашевелилась лесная живность. Всё дольше посиживает на своём любимом кормовом дереве белка. В ясное утро далеко слышно, как жустрит белочка еловую шишку, добывая из-под чешуек лакомые зёрнышки. 

Мой дом стоит на берегу Печоры в верхнем (откуда течёт река) краю посёлка. Огромные ели и пихта раскинули ветви над самым забором. Каждый день по утрам бесится на цепи моя Айка. Это, значит, пришла на своё дерево белка с шишкой в зубах и уселась её разделывать прямо над айкиной будкой. Каково переносить такую насмешку охотничьей собачке, которая не пропустит на охоте ни одной белки на дереве? 

Как-то было, что сразу две белки сидели на одной сосне, но этого я сначала не знал. Айка облаяла эту сосну. Одну белку я снял, и она упала. Собачка моя проводила её взглядом, пока она не воткнулась в снег, только хвост снаружи, подбежала к ней, понюхала и снова к сосне — давай лаять. Гляжу, а по веткам другая скачет, снял и её. С этого случая Айка всегда будто считала белок. После того, как я добуду белку с облаянного ей дерева, сразу она от него не отходит, ждёт, может ещё одна объявится. Посидит с минутку, послушает и только тогда за новой добычей. 

Но когда белка шелушит шишку прямо над Айкой да ещё возле дома — это трудно перенести, и собака хрипнет от лая, хотя белка на неё ноль внимания. В бинокль мне хорошо видно, как ловко белка управляется с шишкой. Крутит она её в лапках, мелькают оранжевые зубки-резцы, сыплются на Айку чешуйки от шишек, медленно летят маленькими вертолётиками крылатки от семечек. 

 Айка уже не лает, а скулит. Белка роняет прямо на неё стерженёк шишки с кулачком несгрызанных чешуек на самом кончике и короткими скачками, с ветку на ветку, уходит к вершине ели за новой шишкой. На меня она тоже не обращает внимания, привыкла. Вот белка, балансируя, подбирается к самому кончику ветки и откручивает шишку, работая и лапками и зубами. Потом с шишкой в зубах она соскакивает на прежнее место, и всё начинается сначала — скуботок беличьих зубок, лай и скулёж Айки. 

До чего же любят белки грызть шишки на одном и том же своём кормовом месте!


БЕЛЫЙ ЛОСЬ

Летим по учёту лосей на самолёте АН-2 над верховьями речек Берёзовки и Вогулки. Это к югу от Печоры.

День пасмурный, и видно неплохо, потому что теней нет в такую погоду. А когда солнце, лосей видно похуже — тени мельтешат и маскируют зверя. Но следы их видны лучше при солнечной погоде. Самолёт шёл невысоко над поймой. Мелькали внизу кустарники, проскакивали ельники. Учётчики сидели по двое с каждой стороны. Никто не разговаривал. Во-первых, за разговорами можно зверя пропустить, не увидеть, а во-вторых, мотор ревёт, ничего не слышно. И вдруг кто-то буквально заорал: «Лось! Смотрите! Белый лось!» Все кинулись на ту сторону, и мне показалось, что самолёт даже накренился на левый борт, словно лодка. Но это пилот начал закладывать крутой вираж вокруг этого места. 

Светло-палевый, почти белый лось стоял среди ивняка рядом с лосем обычного окраса. На правом боку белого видно было тёмное пятно размером примерно с шапку. 

Все прилипли к иллюминаторам, а самолёт пошёл на второй круг, и эти лоси стояли в центре и смотрели на нас. Потом они, видимо, испугавшись рёва мотора, небыстро подались к ельнику. 

Случилось это в начале семидесятых, и мы впервые видели в этом районе белого лося. Раньше никогда такого не бывало, хотя наблюдения за лосями ведутся здесь уже больше полувека. Мы были «первооткрывателями» белого лося. Теперь таких зверей здесь встречают почти ежегодно. 


КЛЕСТЫ

Нетронутый простор скованной льдом и заваленной снегом Печоры вроде бы и не напоминает ещё о далёкой весне, но ты понимаешь, что там, подо льдом идёт своя жизнь, подлёдная, не видимая нами. Она не застыла в ледяной воде. Нет! Скользкий налим, медлительный летом, сейчас полон энергии — нерест его уже заканчивается. Он словно даёт невидимый и неслышный сигнал к началу нового года, года продолжения жизни. 

И первыми подхватывают этот сигнал хлопотливые клесты. Какие огромные их стаи, бывает, летают над печорской тайгой!Интересно наблюдать, как алые на солнце клесты-еловики кувыркаются на вершинах ёлок, увешанных шишками, шелушат их своими удивительными клювами с перекрещенными надклювьем и подклювьем. Белке, чтобы достать еловое семечко, надо всю чешуйку оторвать или отгрызть. А эти только запустят клюв под чешуйку, шевельнут им, и семечко в зобе. В урожайные на еловую шишку годы несметные стаи белокрылых клестов и еловиков наполняют тайгу своим звонким кликаньем. Звенит морозный воздух от их голосов. 

Многие ли знают, что эти птички замечательны тем, что гнездуют в самые лютые морозы. Птенцы выводятся обычно в марте, а в иные годы даже и в феврале. И это в суровейших условиях северной тайги.

Кажется непостижимым — мороз под тридцать, а голые птенцы и не думают замерзать, обогреваясь теплом матери и своим, хотя греет-то она их только сверху. Родители долго кормят птенцов кашицей из полупереваренных еловых семян. Молодые, как говорится, давно на крыле, размером с взрослую птичку, а всё летают за родителями, выпрашивая еду. Так продолжается, пока не окрепнет и не перекрестится клюв. Только тогда молодёжь начинает шелушить шишки. 

Клесты очень падки на соль. Был вот какой случай. Долго, до самой весны, мы не ходили к одной избушке. Она стояла в бору рядом с огромным болотом. Когда мы весной пришли к ней, то обнаружили, что подоконник с наружной стороны прогрызен неизвестным зверем почти насквозь. Что за чудо! Главное, меленько так отгрызено, аккуратно. Мыши? Полёвки? Но зачем? А потом разобрались. Всё дело было в соли, которую оставили «зимовать» прямо на подоконнике, прислонив к стеклу. Соль набрала влаги, потекла, и подоконник просолился насквозь. Солёное обнаружили клесты, колупали щепочку за щепочкой и постепенно чуть ли не наполовину прогрызли и подоконник и раму. Пришлось его ремонтировать, прибивать снаружи чурку. Но как они обнаруживают соль? 


КТО САНОЧКИ ВОЗИЛ?

Уходят, уходят короткие дни всё дальше, и в лесу становится как-то веселее. И утра другие, и вечера, а в ночном запахе зимней февральской тайги уже чувствуешь долгожданную весну. Синичьи стайки копошатся в еловых занавесках не так молчаливо как в хмуром декабре, и поползень рядом с ними громче посвистывает, отыскивая среди складок коры кедровые орешки, которые он и его собратья затолкали туда осенью. Стали наливаться оранжево-алым цветом брови у глухаря, тетерева и рябчика. Если тих ясный февральский день, если ласкает солнечный луч макушки елей и застывших берёз, иногда слышишь, как где-то погуркивают косачи…

Проходя ельником вдоль речки, я достаю рябчиный маночек, который таскаю с собой почему-то на охоту в любое время года. Он словно прижился на ремешке около компаса во внутреннем кармане. Останавливаюсь на краю поляны, окружённой елями и черёмушником. Самое рябчиное место! Вон и лунки ночные видно на её середине. Где-то неподалёку наверняка рябчики сидят. Нахохлился какой-нибудь петушок на сучке около самого ствола ёлки, поворачивает точёную головку с красными бровками, хохолок поднимает, словно удивляется. Он меня уже услышал, конечно, а, может, и видит. Только я его — нет. 

Подношу маночек к губам и свищу петушком. Не может быть, чтобы он в такой-то денёк да не откликнулся. Прилететь, скорее всего, не прилетит — не весна ещё. Однако засвистеть должен, если сидит где-нибудь рядом. Снова дую в маночек, прикрывая край дырочки пальцем, чтобы звук был точнее, и… всего в двух десятках шагов раздаётся звонкий тончайший свист, прекрасная весенняя песня рябчика-петушка: «Тиии-тиии-тиу-тири-ти-тить!» Ах, как хорошо! Откликнулся, миленький! Давай, наманивай весну! 

Шевельнулось что-то в том месте, откуда донеслось это музыкальное чудо, и из тёмно-зеленой завесы, осторожно ступая по толстой еловой ветке, сделал два шага и показался мне весь сам рябчик. Тут же разглядел меня и — пр-р-р-р — помчался через поляну. На другой её стороне он зацепился за черёмуховую ветку, утвердился, хлопая крыльями, на ней и замер, глядя в мою сторону. 

Ухожу, осторожно ухожу обратно в ельник — пусть сидит и греется на солнышке. Не буду прогонять его с поляны. 

Топчу лыжню через болото и поднимаюсь на чистую сосновую рёлку. Высоченные стволы пламенеют на вечернем солнце. Под ними набросаны маленькие обломки веточек с хвоей, самые кончики, как кисточки. Это глухари здесь кормились.

 А это что? Будто кто маленькие саночки с хворостом вёз. След неширок, полметра, может, чуть больше. Это какой-то самый ярый глухарь-петух спланировал «на пол» и прошёлся по рыхлому снегу, чертя крыльями, словно на току. След не очень чёткий — не тот ещё глухариный чертёж. Не тот, что в марте на хорошем насте, присыпанном свежим снежком. Тогда каждый коготок, каждое пёрышко печатается. 

А тишина-то какая! Тишина, голубое предвечернее небо, синие, синие тени, и солнышко тихо светит-пригревает, словно весной. Да ведь до неё совсем недалеко!

 

СЛЕДЫ ЗИМЫ

В феврале лес под ветром шумит как-то иначе, совсем не так, как летом, осенью или в середине зимы. Может быть потому, что на ветках нет ещё листвы, но нет и снеговой нaвиси, кухты, может, и потому, что в нём какие-то другие, совсем не зимние запахи. В его шуме какая-то новь, и дует он как-то особенно нажимисто и сильно. Вот поэтому он, наверное, и кажется совершенно новым. 

Но почему же новым? Он ведь именно таким и знаком он мне в преддверии каждой весны. Так же, как и прошлом году, к концу зимы он треплет берёсту на молодых берёзках. В солнечную погоду на их стволах светятся лохмушки, а ветер окончательно обрывает эти клочья. Они летят, катятся по снегу, скапливаются возле сугробов, в западинках, в лосиных следах-ямах, на лыжне, словно истлевшая, выброшенная одежда.

Когда стает снег, кусочки этой тончайшей берёсты лягут на землю. Это следы зимы. По ним видно, где бродил лось, а где ты торил лыжню. Иной раз удивляешься, по каким непролазным кустам ходил зимой. А чего удивляться? Ведь шёл-то порой поверх кустов, почти заваленных толщей снега.


главная     содержание     наверх     дальше


Поиск

Статистика